Извест­но­му эко­но­ми­сту, про­фес­со­ру Бори­су Среб­ни­ку, каж­дую ночь снит­ся вой­на. «Выстре­лы, кри­ки, я куда-то бегу и все ощу­пы­ваю себя: не ранен ли?». Борис Вла­ди­ми­ро­вич посе­щал пси­хо­те­ра­пев­тов, но все бес­по­лез­но — гово­рят, эти вос­по­ми­на­ния не вытра­вить ничем.

Жерт­ва Холо­ко­ста Борис Среб­ник. Фото: АиФ / Люд­ми­ла Алек­се­е­ва

Боль­ше двух лет он про­жил в мин­ском гет­то — самом круп­ном на тер­ри­то­рии быв­ше­го СССР. Окку­пан­ты раз­ме­сти­ли там боль­ше ста тысяч рос­сий­ских и немец­ких евре­ев. Посте­пен­но уни­что­жи­ли всех, за ред­ки­ми исклю­че­ни­я­ми.

Погром начинается с кладбища

В ком­на­те Бори­са Среб­ни­ка сто­ит ста­рая фото­гра­фия — моло­дой, улыб­чи­вый парень, оде­тый в теат­раль­ный костюм. Это прак­ти­че­ски нача­ло его семей­но­го архи­ва — сним­ков род­ных или соб­ствен­но­го дет­ства у него не оста­лось. Когда нача­лась вой­на, Бори­су было семь.

Жерт­ва Холо­ко­ста Борис Среб­ник в моло­до­сти. Фото: АиФ / Люд­ми­ла Алек­се­е­ва

Немец­кая армия заня­ла Мин­ск уже в кон­це июня. Сра­зу же изда­ли при­каз комен­дан­та: всем евре­ям собрать носиль­ные вещи и прой­ти в дома на ука­зан­ных в пись­ме ули­цах. В слу­чае непо­ви­но­ве­ния — рас­стрел. После пере­се­ле­ния окку­пан­ты при­ка­за­ли обне­сти рай­он сте­ной — стро­ить ее долж­ны сами узни­ки ново­го гет­то. Выхо­дить из гет­то не раз­ре­ша­лось. Остат­ки цен­но­стей и одеж­ды тай­ком меня­ли у мест­ных жите­лей, под­хо­див­ших с дру­гой сто­ро­ны колю­чей огра­ды. На кар­тош­ку, муку — они уже ста­ли пред­ме­том рос­ко­ши.

Осе­нью нача­лись погро­мы — окку­пан­ты выби­ра­ли один из рай­о­нов и пол­но­стью уни­что­жа­ли всех его жите­лей. Пер­вый погром про­ве­ли 7 нояб­ря, но слу­хи о нем появи­лись гораз­до рань­ше. Борис с род­ны­ми жил в боль­шом доме у ста­рин­но­го еврей­ско­го клад­би­ща. Стар­шие чле­ны семьи рас­су­ди­ли, что погро­мы долж­ны начать­ся имен­но отсю­да: что­бы тру­пы дале­ко не вез­ти. Семья отпра­ви­лась ноче­вать к зна­ко­мым, на Хлеб­ную ули­цу. Но, ока­за­лось, начать реши­ли имен­но отту­да.

«Рано утром нас всех выгна­ли во двор ста­ро­го хле­бо­за­во­да, выстра­и­ва­ли в длин­ные оче­ре­ди, сажа­ли в маши­ны и уво­зи­ли в неиз­вест­ном направ­ле­нии. Авто­мо­би­ли воз­вра­ща­лись пусты­ми».

Узни­ки конц­ла­ге­ря. Фото: Феде­раль­ный архив Гер­ма­нии

«Я пом­ню эту оче­редь, пом­ню, каким был устав­шим, и мне очень хоте­лось сесть уже в маши­ну, пока­тать­ся. Я про­сил об это маму, но как толь­ко под­хо­дил наш черед, она кри­ча­ла, что ее муж рабо­та­ет в лаге­ре спе­ци­а­ли­стов. Муж­чин „с про­фес­си­ей“ из гет­то забра­ли и посе­ли­ли отдель­но. По колон­не про­шел слух, что чле­нов их семей не будут заби­рать. Мама кри­ча­ла, ее били при­кла­да­ми, но она муже­ствен­но оттас­ки­ва­ла меня в хво­ст оче­ре­ди. И так несколь­ко раз. А потом нача­ло тем­неть, закон­чил­ся рабо­чий день и нем­цы оста­но­ви­ли погром. Они народ осно­ва­тель­ный — рабо­та­ли чет­ко по рас­пи­са­нию».

Из тех, кого увез­ли на маши­нах, в гет­то боль­ше ник­то не вер­нул­ся.

Жизнь в «малинах»

Ско­ро не ста­ло и мамы Бори­са — она тай­но отпра­ви­лась в рус­ский квар­тал, к зна­ко­мым: уго­во­рить, что­бы они забра­ли сына. На тот момент он был свет­ло­во­ло­сым и почти не имел выра­жен­ных еврей­ских черт. В гет­то его мама не вер­ну­лась — ее узнал поли­цей­ский, выдал немец­ким сол­да­там. Поми­мо погро­мов, суще­ство­ва­ли и обла­вы: вла­мы­ва­лись в дом, заби­ра­ли выбо­роч­но, по опре­де­лен­ным при­зна­кам. Напри­мер, толь­ко под­рост­ков. Так Борис лишил­ся стар­ше­го бра­та.

В гет­то не отме­ча­ли празд­ни­ков — все поза­бы­ли о соб­ствен­ных днях рож­де­ния. Глав­ной радо­стью были встре­чи после погро­ма, люди выбе­га­ли на ули­цу, при­вет­ство­ва­ли зна­ко­мых, остав­ших­ся в живых. Тро­га­ли друг дру­га, поздрав­ля­ли.

Фото: АиФ / Люд­ми­ла Алек­се­е­ва

Очень ско­ро нем­цы потре­бо­ва­ли отдать все теп­лые вещи — един­ствен­ную валю­ту, на кото­рую мож­но было купить про­дук­ты у мест­ных жите­лей. В домах ста­ли орга­ни­зо­вы­вать «мали­ны» — выры­ва­ли в полу ямы, куда пря­та­ли всю целую одеж­ду, сверху наки­ды­ва­ли тря­пья, задви­га­ли кро­ва­тью — часто един­ствен­ной на ком­на­ту. А про­жи­ва­ло там обыч­но 15 – 20 чело­век. Там же в слу­чае погро­мов пря­та­лись. Вход при­сы­па­ли махор­кой. «Я пом­ню, одна­жды все в оче­ред­ной раз сиде­ли в таком убе­жи­ще, выры­тым под клад­би­щем, в стра­хе, пани­ке и жут­кой тиши­не.

У кого-то начал пла­кать ребе­нок, все нача­ли шикать. Но мла­де­нец очень быст­ро замол­чал. Не уве­рен, но кажет­ся, его заду­ши­ли. Ради спа­се­ния дру­гих».

Есть хотелось больше, чем жить

К кон­цу 41 года вещей не оста­лось, есть было нече­го. Начи­нал­ся голод, кото­рый вку­пе с суро­вой зимой рабо­тал не хуже орга­ни­зо­ван­ных погро­мов. «Идет чело­век, от голо­да весь опух­ший, раз­дув­ший­ся, и на ходу как брев­но какое-то пада­ет. Секун­да — и его не ста­ло», — вспо­ми­на­ет Борис. Маль­чиш­ка­ми они пря­та­лись за клад­би­щен­ски­ми памят­ни­ка­ми и смот­ре­ли, как рас­стре­ли­ва­ют воен­но­плен­ных. Одна­жды рядом с плен­ны­ми вне­зап­но упа­ла и умер­ла лоша­дь: изму­чен­ные люди бро­си­лись к ней, рука­ми раз­ди­ра­ли и поеда­ли плоть. Нем­цы стре­ля­ли, угро­жа­ли, но от лоша­ди ник­то не ото­шел по сво­ей воле.

Фото: Феде­раль­ный архив Гер­ма­нии

Борис пока­зы­ва­ет сле­ды на руках — шра­мы от колю­чей про­во­ло­ки. Вме­сте с дру­гом Маи­ком они нача­ли совер­шать вылаз­ки из гет­то. Это было запре­ще­но под стра­хом смер­ти, но есть хоте­лось боль­ше, чем жить. Поби­ра­лись у мест­но­го насе­ле­ния, иска­ли на помой­ках. Добы­ва­ли гни­лые кар­то­фе­ли­ны, вялые капуст­ные листы — кому-то мусор, а кому-то — щи.

«Страш­нее все­го было, что выда­дут. Мы про­би­ра­лись по раз­ру­шен­но­му Мин­ску, за нами бежа­ли бело­рус­ские маль­чи­ки и кри­ча­ли „Жидя­та!“. К нам тут же под­хо­ди­ли поли­цей­ские и тре­бо­ва­ли снять шта­ны. Спа­са­ло то, что мы были не обре­зан­ные. Нас отпус­ка­ли».

Мест­ное насе­ле­ние евре­ев сво­и­ми союз­ни­ка­ми не счи­та­ли — пер­вый еврей­ский пар­ти­зан­ский отряд появил­ся толь­ко в 1942 году. Наобо­рот, ого­ло­дав­шие бело­ру­сы устра­и­ва­ли набе­ги на гет­то — тре­бо­ва­ли дра­го­цен­но­сти, пото­му что «у жидов же все­гда есть золо­то». Что­бы защи­тить­ся, рядом с каж­дым домом веша­ли рельс, при появ­ле­нии маро­де­ров с его помо­щью били тре­во­гу, вызы­ва­ли охра­ну гет­то. С маро­де­ра­ми немец­кие сол­да­ты рас­прав­ля­лись бес­по­щад­но — пра­во на наси­лие они при­зна­ва­ли толь­ко за собой. Воен­ная рев­но­сть. «А одно­го маро­де­ра, захва­чен­но­го пря­мо в нашем доме, было ужас­но жал­ко», — вспо­ми­на­ет Борис.

Фото: Из лич­но­го архи­ва

На его гла­зах еже­днев­но кого-нибудь уби­ва­ли. Он жил рядом с клад­би­щем. Тру­пы при­во­зи­ли и сбра­сы­ва­ли в огром­ные ямы. Ино­гда сре­ди них были еще живые, но ране­ные люди. Ямы, чуть при­сы­пан­ные зем­лей, шеве­ли­лись. Подой­ти, най­ти, помочь — страш­но и почти непо­силь­но.

Еврейские партизаны

Люди уми­ра­ли, гет­то сужа­лось, выжив­ших пере­се­ля­ли в дру­гие дома. Отдель­но посе­ли­ли око­ло 30 тысяч евре­ев из Гер­ма­нии, мест­ные назы­ва­ли их «гам­бург­ски­ми»: гово­ри­ли, им пообе­ща­ли, что депор­ти­ру­ют в Пале­сти­ну, ска­за­ли, взять с собой толь­ко цен­но­сти. Это гет­то не про­су­ще­ство­ва­ли и года — всех уни­что­жи­ли за корот­кий срок.

В бело­рус­ском гет­то погро­мы устра­и­ва­ли все чаще. Борис нико­гда не ходил за тер­ри­то­рию гет­то один, толь­ко с дру­гом Маи­ком, но одна­жды утром Маик идти отка­зал­ся: у него была порва­на обувь. «Мне ужас­но не хоте­лось ухо­дить про­сит мило­сты­ню, я чув­ство­вал, что иду, как на Гол­го­фу, — вспо­ми­на­ет Борис Вла­ди­ми­ро­вич. — Но еда была нуж­на, не мог отка­зать­ся. Вер­нул­ся вече­ром на пустое место — гет­то уни­что­жи­ли окон­ча­тель­но, всех, кто там был, уби­ли».

Пар­ти­за­ны. Фото: Феде­раль­ный архив Гер­ма­нии

Вось­ми­лет­ний Борис был в отча­я­нии, шел по горо­ду с твер­дым наме­ре­ни­ем сдать­ся: не пред­став­лял, как и где жить одно­му. Вне­зап­но встре­тил зна­ко­мых, Иоси­фа Леви­на и его млад­шую сест­ру Майю, пере­жив­ших погром гет­то. Иосиф знал, как прой­ти к пар­ти­за­нам. Три дня они иска­ли по горо­ду выжив­ших евре­ев — набра­лось 10 чело­век, все — дети и под­рост­ки. Напра­ви­лись в лес. При­ду­ма­ли даже стра­те­гию: идти попар­но, на отда­ле­нии друг от дру­га, окку­пан­там гово­рить, что направ­ля­ют­ся в дерев­ню к род­ным. Шли босые, голод­ные, ско­ро оста­лись почти без одеж­ды — заби­ра­ли дере­вен­ские маль­чи­ки, у них не было и того. Ссо­ри­лись и меж­ду собой. «Мы же были дети», — вспо­ми­на­ет Борис. Одна­жды после ночев­ки отряд ушел, оста­вив его спя­щим — само­го малень­ко­го вос­при­ни­ма­ли как обу­зу. Борис проснул­ся, кри­чал, пла­кал. Потом побе­жал. Чудом ока­за­лось, что в вер­ном направ­ле­нии. Догнал.

Фото: Из лич­но­го архи­ва

«Когда мы через трое суток подо­ш­ли к пар­ти­зан­ской зоне, был конец дня, уже захо­ди­ло солн­це, — вспо­ми­на­ет Борис. — Вне­зап­но из кустов выхо­дят поли­цей­ские в фор­ме, моло­дые ребя­та, мы начи­на­ем им рас­ска­зы­вать свои бас­ни, они в ответ: зна­ем, вы жиды, сей­час будем вас рас­стре­ли­вать. И поста­ви­ли к кустар­ни­кам лицом, нача­ли щел­кать затво­ра­ми. Ник­то не пла­кал, не про­сил отпу­стить. Пом­ню толь­ко свою горь­кую дет­скую оби­ду: на кой-черт было столь­ко лет мучить­ся, что­бы вот так закон­чить. А потом они ска­за­ли: шут­ка, ребя­та, мы пар­ти­за­ны. Ник­то из нас не повер­нул­ся. Потом они доста­ли селед­ку, спро­си­ли, есть ли у нас хлеб, и уже тогда мы им пове­ри­ли».

Вос­по­ми­на­ния о еде — самые при­ят­ные. Кар­тош­ка с моло­ком, кото­рой кор­ми­ли пар­ти­за­ны в пер­вый вечер в отря­де, горо­хо­вый суп в доме, куда Бори­са как-то пусти­ли на постой. Пора было ухо­дить, но там нача­ли гото­вить еду. Маль­чик пря­тал­ся на печи, «ман­ки­ро­вал», искал спо­со­бы остать­ся. Горо­хо­вый суп он любит до сих пор, хотя тот — так и не попро­бо­вал.

Холокост, которого не было

Раз­ру­шен­ный бом­бар­ди­ров­ка­ми город. Фото: Феде­раль­ный архив Гер­ма­нии

Уже после побе­ды через село, где раз­ме­щал­ся пат­ри­зан­ский отряд, про­хо­ди­ла совет­ская воин­ская часть. Рус­ский тан­ки­ст спро­сил ребен­ка, отку­да он. Узнал, что из Мин­ска и забрал с собой — было по пути их наступ­ле­ния. Вме­сте с дру­ги­ми детьми Борис добрал­ся до раз­ру­шен­но­го горо­да. «Пом­ню, как мы сто­я­ли посре­ди раз­ва­лин, к нам подо­шел муж­чи­на, ска­зал: «Луч­ше бы на Укра­и­ну поеха­ли, там хотя бы хлеб есть». Где нахо­ди­лась эта Укра­и­на ник­то из детей, конеч­но, не знал. Пош­ли искать совет­скую власть, набре­ли на воен­ко­мат. Полу­чи­ли направ­ле­ния в дет­ский дом: борь­ба за выжи­ва­ние про­дол­жи­лась уже там. Голод, холод: «быва­ет, спишь под тонень­ким оде­я­лом, в поме­ще­нии без отоп­ле­ния, в одеж­де. Про­сы­па­ешь­ся голым: все сня­ли това­ри­щи по несча­стью».

Фото: Из лич­но­го архи­ва

«Когда я узнал про закон Димы Яко­вле­ва, мне захо­те­лось лич­но встре­тить­ся с эти­ми депу­та­та­ми, рас­ска­зать им, что такое дет­ский дом, пото­му что они, кажет­ся, не в кур­се», — рас­суж­да­ет Борис Вла­ди­ми­ро­вич, сей­час — работ­ник Выс­шей шко­лы Рос­сий­ской Феде­ра­ции, член Нью-Йоркской ака­де­мии наук. Тогда — обыч­ный бес­при­зор­ник. Ника­кой ком­пен­са­ции и льгот дети из мин­ско­го гет­то не полу­чи­ли — вплоть до пере­строй­ки явле­ние Холо­ко­ста в СССР не при­зна­ва­ли. Да и сознать­ся, что жил в гет­то, было страш­но. Узни­ков конц­ла­ге­рей ино­гда репрес­си­ро­ва­ли уже на Роди­не.

Борис Среб­ник. Фото: Из лич­но­го архи­ва

«В 1990м году я был ини­ци­а­то­ром созда­ния „Ассо­ци­а­ции несо­вер­шен­но­лет­них узни­ков гет­то“, — рас­ска­зы­ва­ет Борис Вла­ди­ми­ро­вич. — Что­бы хоть как-то сбе­речь память обо всем, что было. Зачем? Ответ очень баналь­ный. Если мы забу­дем, все может повто­рить­ся сно­ва. Я по дол­гу служ­бы рабо­таю со сту­ден­та­ми, и они про вой­ну 1812 года зна­ют боль­ше, чем про Вели­кую Оте­че­ствен­ную. После ВОВ мы рас­те­ря­ли мно­го важ­ных вос­по­ми­на­ний: пото­му что о них запре­ща­лось гово­рить». Борис Вла­ди­ми­ро­вич рос в то поко­ле­ние, когда фра­за “20 лет без вой­ны” каза­лась меч­той — Русско-Японская, Пер­вая Миро­вая, Советско-Финская, Халкин-Голл. «Сей­час живут люди, кото­рых ни одна вой­на не кос­ну­лась. И мне немно­го страш­но, что они ценят мир гораз­до мень­ше, чем мы».

Фото: АиФ / Люд­ми­ла Алек­се­е­ва

На сто­ле — напи­сан­ные им учеб­ни­ки по эко­но­ми­ке, и «Исто­рия горо­да Глу­по­ва» люби­мо­го писа­те­ля Салтыкова-Щедрина. «Чита­ешь, и пони­ма­ешь, в стра­не столь­ко все­го про­ис­хо­дит, побе­ды, пора­же­ния, но, по сути, в созна­нии ниче­го за 200 лет не поме­ня­лось. И анти­се­ми­тизм, кста­ти, до сих пор живет и здрав­ству­ет — то, что куль­ти­ви­ро­ва­лось тыся­че­ле­ти­я­ми, не так-то про­сто изжить».

В огне войны под Польшей

Для про­фес­со­ра, кан­ди­да­та тех­ни­че­ских наук, заве­ду­ю­ще­го кафед­рой авто­ма­ти­ки МГУДТ Ана­то­лия Коче­ро­ва вой­на нача­лась в три года. Июнь 1941 года они с мате­рью Рим­мой Фин­кен­фельд встре­ти­ли в огне бое­вых дей­ствий в Поль­ше, под Бело­сто­ком. В тече­ние трех лет, прой­дя лаге­ря и тюрь­му геста­по, ока­зы­вая посиль­ную помо­щь пар­ти­зан­ским отря­дам, мать и сын пыта­лись выжить.

Жерт­ва Холо­ко­ста Ана­то­лий Коче­ров. Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

В 1936 году еврей­ка по наци­о­наль­но­сти Рим­ма Фин­кен­фельд вышла замуж за рус­ско­го воен­но­го Васи­лия Коче­ро­ва. Через два года родил­ся сын Толя. В 1940 году Васи­лий полу­чил назна­че­ние зам­ком­пол­ка по тех­ни­ке и отбыл в восточ­ную часть Поль­ши — местеч­ко Крын­ки, под Бело­сто­ком, заня­тое рус­ски­ми вой­ска­ми. Спу­стя год его жена с ребен­ком из Моск­вы выеха­ли вслед за ним.

Сослу­жив­цы Ана­то­лия Коче­ро­ва. Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

«Чем-то встре­во­жен. Не буду спра­ши­вать, — так хоть на вре­мя забыть пло­хое, быть вме­сте, как я могла так дол­го быть в раз­лу­ке, — пишет в сво­их днев­ни­ках, кото­рые поз­же будут опуб­ли­ко­ва­ны в кни­ге “Каж­дый день мог стать послед­ним…” Рим­ма Фин­кен­фельд. — Не вытер­пе­ла, спро­си­ла, что слу­чи­лось. «На ули­це с утра были выве­ше­ны фашист­ские фла­ги. Про­сти меня», — тихо про­мол­вил он. За что про­стить? Мол­ча­ние. Толь­ко потом поня­ла.

Семей­ные фото­гра­фии Ана­то­лия Коче­ро­ва. Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

Тре­вож­но, кру­гом незна­ко­мое, чужое. На база­ре сего­дня кре­стьян­ка отка­за­лась про­да­вать мас­ло ста­рой жен­щи­не, «прочь, жиды», гово­рит. Обра­ти­лась ко мне: а вот пани про­дам. Я убе­жа­ла. Если бы она зна­ла, что я за «пани». Страш­но. «В 8 вече­ра при­шел Вася. «Соби­рай, Римок, вещи – вой­на!» Я в тот момент почему-то ниче­го не почув­ство­ва­ла, ста­ла мол­ча оде­вать­ся. Вася подо­шел, обнял: про­сти, я знал, что будет вой­на, но не думал, что так ско­ро. Пожить хотел с вами хоть лето, а осе­нью отпра­вил бы вас к отцу. Будут эва­ку­и­ро­вать семьи всех офи­це­ров».

Долгая дорога в Крынки

Но пожи­ли Коче­ро­вы совсем немно­го. «В сере­ди­не июня уже все зна­ли, что нач­нет­ся вой­на. Семьям офи­це­ров уез­жать было непри­лич­но. Это счи­та­лось пани­кер­ством, — рас­ска­зы­ва­ет Ана­то­лий. — Мама была убеж­ден­ной ком­му­нист­кой, и попыт­ки эва­ку­и­ро­вать ее ни к чему не при­ве­ли. Послед­ний раз они с отцом виде­лись в кон­це июня. А потом все».

На газо­ге­не­ра­тор­ной маши­не Фин­кен­фельд с малень­ким сыном и еще несколь­ко чело­век дви­ну­лись на восток, в Бара­но­ви­чи. Еха­ли ночью под непре­рыв­ной бом­беж­кой, пери­о­ди­че­ски остав­ляя маши­ну и скры­ва­ясь в лесу. «Оско­лок бом­бы рико­ше­том отско­чил от дере­ва и ранил меня в грудь. Мама меня пере­вя­зы­ва­ла. У меня шрам до сих пор остал­ся, — гово­рит Коче­ров.

Ана­то­лий Коче­ров. Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

Я пом­ню, как мы вышли на Вол­ко­вы­ск­ское шос­се — это было самое страш­ное. По обо­чи­не вдоль доро­ги тяну­лась вере­ни­ца рас­ку­ро­чен­ных машин. Горю­чее кон­чи­лось, и води­те­ли про­сто бро­си­ли их здесь. Рядом впо­вал­ку лежа­ли ране­ные с раз­дроб­лен­ны­ми конеч­но­стя­ми, в гря­зи и кро­ви, поси­нев­ши­ми губа­ми про­сив­шие смер­ти: пожа­лей меня, добей, чтоб не мучил­ся. А потом нем­цы выса­ди­ли десант. Гер­ман­ские сол­да­ты в нашей воен­ной фор­ме при­стре­ли­ва­ли рус­ских ране­ных. Мы ушли с это­го шос­се в лес».Анатолий Коче­ров береж­но доста­ет из кон­вер­та свер­ну­тый лист пожел­тев­шей от вре­ме­ни бума­ги. «На стан­ции Бара­но­ви­чи нас задер­жал немец­кий пат­руль комен­да­ту­ры. Это мами­но вре­мен­ное удо­сто­ве­ре­ние. Дати­ро­ва­но 24 июля 1941 года. Орг­ко­мен­да­ту­ра Бара­но­ви­чей. Здесь напи­са­но, что мама долж­на содер­жать­ся в лаге­ре и выпол­нять все рабо­ты.

В Бара­но­ви­чах ее гоня­ли на раз­бор раз­ру­шен­ных домов. Так было где-то до сен­тяб­ря. А потом поса­ди­ли в теп­луш­ку и под кон­во­ем целый эше­лон отпра­ви­ли на Запад, в Поль­шу, в лагерь. На стан­ции Бере­сто­ви­ца нам с мамой уда­лось уйти. Тогда у нем­цев еще не было такой охра­ны. Они были уве­ре­ны, что все закон­чит­ся побе­дой. Мама дошла до бли­жай­шей стан­ции и пошла обрат­но в Крын­ки. Доро­га туда – 26 км пеш­ком».

Вре­мен­ной удо­сто­ве­ре­ние мате­ри Ана­то­лия Коче­ро­ва. Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

«Я нико­гда не забу­ду этой кар­ти­ны: мы идем вдво­ем по лесу – толь­ко я и мама. И вдруг пря­мо на нас — три тан­ка. Мама замер­ла и при­жа­ла меня к себе. Вста­ла перед надви­га­ю­щи­ми­ся бое­вы­ми маши­на­ми, лицо мне закры­ла. Вдруг, не дой­дя до нас каких-то 30 мет­ров, тан­ки раз­во­ра­чи­ва­ют­ся и съез­жа­ют на шос­се. Спас­ло толь­ко то, что она не побе­жа­ла. Ина­че нас бы сре­за­ли пуле­ме­та­ми».

В пустые карманы кладу патроны

В октяб­ре 1941 года Фин­кен­фельд с сыном доби­ра­ет­ся до име­ния Руда­ва. Хозя­е­ва дома – Анна и Ян Гута­ков­ские – остав­ля­ют их у себя. Посе­ли­ли жен­щи­ну с ребен­ком во фли­гель­ке, рядом с косте­лом. Через месяц при­е­ха­ли немец­кие сол­да­ты — охра­нять остав­лен­ный рус­ски­ми склад с ору­жи­ем. Фин­кен­фельт, посо­ве­то­вав­шись с Гута­ков­ски­ми, идет к ним рабо­тать убор­щи­цей и пова­ри­хой. Там она зна­ко­мит­ся с нем­цев Мати­а­сом Дорен­кам­пом.

«Думаю, как попасть на склад, — раз­мыш­ля­ет в днев­ни­ке Рим­ма. — Мне под­ска­зы­ва­ют: пред­ло­жи нем­цам откарм­ли­вать гусей к рож­де­ству, это дела­ет­ся вруч­ную, две неде­ли такой кор­меж­ки и гусь готов. Уго­во­ри­ла. Два раза в день, надев паль­тиш­ко с кар­ма­на­ми, пол­ны­ми горо­ха, корм­лю гусей: рука­ми рас­кры­ваю клюв и вкла­ды­ваю горох. В пустые кар­ма­ны кла­ду патро­ны».

«Мати­ас нена­ви­дел Гит­ле­ра. При пер­вой встре­че он ска­зал моей мате­ри: Мос­кау гут, Гит­лер капут! Это был 1941 год. Да, сре­ди нем­цев были люди, кото­рые пони­ма­ли, что Гит­лер ведет Гер­ма­нию к гибе­ли. С помо­щью Мати­а­са мама смо­гла дое­хать до Кры­нок, что­бы взять там теп­лую одеж­ду».

Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

«Мороз за 30 гра­ду­сов. Крын­ки. Перед нами два двух­этаж­ных дома без окон, тем­но, но слыш­но какое-то пение, — пишет Фин­кен­фельд в днев­ни­ке. — Страш­ное зре­ли­ще: сидят, лежат, сто­ят люди, но они в боль­шин­стве сво­ем уже мерт­вые, обле­де­не­ли — это гет­то, еврей­ское гет­то Кры­нок. Ледя­ной дом, в молит­вах немно­гих живых толь­ко одна прось­ба — послать смерть».

В янва­ре 1942 сме­нил­ся состав немец­кой вах­ты. Рим­му с сыном на санях повез­ли сна­ча­ла в Хому­тов­цы, а затем в Бере­сто­ви­цу — «на опо­зна­ние».

«Когда я родил­ся, мамин отец сде­лал мне обре­за­ние, как и поло­же­но еврей­ским детям. Таким обра­зом, я стал для мамы опас­ным. Меня высле­ди­ли и донес­ли, — вспо­ми­на­ет Ана­то­лий. — В Бере­сто­ви­цах нас при­ве­ли к вра­чу. Он посмот­рел меня, дождал­ся, пока нем­цы вый­дут из каби­не­та, и ска­зал моей маме: отка­жи­тесь от сына! Он опа­сен для вас, он вас выдаст! Но мама взя­ла меня на руки, креп­ко при­жа­ла к себе и заяви­ла, что нико­гда это­го не сде­ла­ет. Когда немец вер­нул­ся, врач ска­зал ему, что это родо­вая трав­ма и ника­ко­го отно­ше­ния к евре­ям мы не име­ем. Поз­же я узнал, что Ян Гута­ков­ски пошел к нем­цу и дал ему золо­тую пятер­ку и коль­цо. Он выку­пил нас. Маму выпу­сти­ли. Но нуж­но было ухо­дить, ста­ло извест­но, что состав­лен спи­сок подо­зри­тель­ных лиц, и мы в него вхо­дим».

Толя капут!

У Гута­ков­ских были род­ствен­ни­ки в Бело­рус­сии. В мар­те 1942 Фин­кен­фельт с сыном садит­ся в поезд на Бело­сток, отту­да пеш­ком до Виль­ню­са и даль­ше — до желез­но­до­рож­ной стан­ции Биго­со­во. Здесь Рим­ма Фин­кен­фельд оста­лась рабо­тать убор­щи­цей.

«Одна­жды я взо­брал­ся на кры­шу ваго­на и началь­ник стан­ции Хоппе толк­нул его. Я упал, к сча­стью, не на рель­сы, но все же силь­но раз­бил голо­ву, гла­за заплы­ли кро­вью. А маме Хоппе крик­нул: Толя капут»!

Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

«При­вез­ли евре­ев в Дриссу, заста­ви­ли вырыть ров, зажи­во сбро­си­ли всех – с детьми, ста­ри­ков, жен­щин, — засы­па­ли ров зем­лей, зем­ля дви­га­лась, сто­на­ла, тогда пусти­ли гру­зо­ви­ки по этой сто­ну­щей зем­ле. На эту казнь согна­ли мест­ных жите­лей, — пишет в сво­ем днев­ни­ке мать Ана­то­лия.

Рим­ма Фин­кен­фельд полу­ча­ла за рабо­ту на стан­ции два кг отру­бей в неде­лю. Сти­ра­ла допол­ни­тель­но белье нем­цам — за саха­рин, мыло, без­де­луш­ки. В вос­кре­се­нье вме­сте с дру­ги­ми жен­щи­на­ми отправ­ля­лась за Дви­ну, в Лат­вию, и там меня­ла свои услу­ги убор­щи­цы на хлеб, кар­тош­ку, горох. Посколь­ку она бле­стя­ще зна­ла немец­кий, ее обя­за­ли пере­во­дить плен­ным при­ка­зы шефа депо и его охра­ны, а потом к ней ста­ли обра­щать­ся и мест­ные жите­ли, кото­рым нуж­но было о чем-то пого­во­рить с воен­ны­ми.

«Биго­со­во — это очень важ­ная узло­вая стан­ция: днем и ночью шли соста­вы на фронт и обрат­но, — пояс­ня­ет Ана­то­лий. — Моя мама была боль­шим пат­ри­о­том. Через несколь­ко недель она уста­но­ви­ла в Биго­со­во связь с пар­ти­за­на­ми. Поез­да под­ры­ва­ли, соста­вы шли под откос. Нем­цы запо­до­зри­ли ее в свя­зях с пар­ти­зан­ским дви­же­ни­ем.

В декабре 1943 года за мамой при­шли геста­пов­цы. Подо­зре­ва­ли, что она еврей­ка, и что помо­га­ет пар­ти­за­нам. Нас пре­дал кто-то из сво­их. Мест­ные, кото­рые слу­жи­ли нем­цам. Хуже нем­цев они были. Поса­ди­ли в гру­зо­вую маши­ну и при­вез­ли в Дриссен­скую тюрь­му. Пом­ню боль­шую холод­ную ком­на­ту с решет­ча­ты­ми окна­ми без сте­кол».

Все на мне было мокрым от крови

«Нака­ну­не вто­ро­го вызо­ва при­снил­ся сон: ко мне на сви­да­ние при­шел отец, — пишет Рим­ма в сво­ем днев­ни­ке. — В доб­рых гла­зах — жало­сть и грусть, в укра­ин­ской соло­мен­ной кор­зи­не — еда, сверху лежал боль­шой пучок зеле­но­го лука. Рас­ска­за­ла жен­щи­нам, истол­ко­ва­ли одно­знач­но: будут сле­зы. В пол­день вызва­ли на допрос».

Семья Ана­то­лия Коче­ро­ва. Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

«Мама под­верг­лась страш­ным пыт­кам, — нехо­тя вспо­ми­на­ет Ана­то­лий Коче­ров. — Меня под­ве­си­ли в пет­ле перед ней, что­бы она при­зна­лась. У меня после это­го было рас­тя­же­ние позвон­ка, даже след остал­ся. Мне было все­го пять лет. Но мама — желез­ный чело­век».

«Уве­ли меня в дру­гую ком­на­ту, заста­ви­ли при­нять таб­лет­ку (я поня­ла, что­бы не слы­шать мое­го кри­ка), — опи­сы­ва­ет эту сце­ну в сво­ем днев­ни­ке Фин­кен­фельд. — Ост­рая боль, тем­но­та, кро­вь потек­ла к ногам. Но самое страш­ное было впе­ре­ди. Схва­ти­ли Толю, наки­ну­ли пет­лю на тонень­кую шей­ку… Уви­де­ла его гла­за, услы­ша­ла: «Мамоч­ка, не хочу!» Бро­си­лась к нему, силь­ный удар, сно­ва тем­но­та. При­шла в себя от уда­ров, — лежа­ла на полу, рядом пла­кал сын, живой, уви­де­ла тонень­кую струй­ку кро­ви, кото­рая тек­ла из носи­ка сына. В каме­ре жен­щи­ны помо­гли лечь. Все на мне было мокрое от кро­ви, на шее вздул­ся рубец, боле­ла пояс­ни­ца и ране­ная грудь. У Толи была рас­се­че­на бро­вь, раз­бит нос».

Фин­кен­фельд заве­ри­ла нем­цев, что она не еврей­ка, и что у нее есть дру­зья в Гер­ма­нии — жен­щи­на сосла­лась на адрес и кон­такт­ные дан­ные Мати­а­са Дорен­кам­па. Кро­ме того, дирек­тор депо, в кото­ром она рабо­та­ла, напи­сал пись­мо с прось­бой отпу­стить ее, пото­му что «без пани Рим­мы пло­хо — рабо­та оста­нав­ли­ва­ет­ся». Ее отпу­сти­ли утром 10 фев­ра­ля 1943 года, выдав вре­мен­ное удо­сто­ве­ре­ние лич­но­сти.

«Мама была невы­со­ко­го роста, худень­кая блон­дин­ка с голу­бы­ми гла­за­ми. Носи­ла такую бело­ку­рую коро­ну на голо­ве. С рыжин­кой, — улы­ба­ясь, добав­ля­ет Коче­ров. — И бле­стя­ще зна­ла немец­кий язык. Ник­то не при­ни­мал ее за еврей­ку, это нас и спас­ло».

Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

В фев­ра­ле 1943 в Биго­со­во при­шел кара­тель­ный отряд по борь­бе с пар­ти­за­на­ми. Сжи­га­ли целые дерев­ни: заго­ня­ли в сараи ста­ри­ков, малы­шей, боль­ных, жен­щин, запи­ра­ли и жгли. Часть насе­ле­ния при­гна­ли на стан­цию — за колю­чую про­во­ло­ку. Близ­ле­жа­щие к Роси­це, Сарии дерев­ни были пол­но­стью сожже­ны, погиб­ли все. «После ухо­да кара­те­лей наша сосед­ка Сте­фа Коло­сов­ская попро­си­ла мою маму про­во­дить ее в Роси­цу — най­ти и похо­ро­нить остан­ки ее роди­те­лей. Гла­зам пред­ста­ло страш­ное зре­ли­ще: пепе­ди­ще, тру­бы, обго­рев­шие рава­ли­ны. Сте­фа нашла какой-то лос­ку­ток, кото­рый при­ня­ла за пла­тье мате­ри, собра­ла гор­сть зем­ли, выры­ла неболь­шую ямку и зако­па­ла. Маме Сте­фы было все­го 54 года.

В апре­ле — мае мама вме­сте со мной ушла в лес. Несколь­ко меся­цев мы жили в шала­ше под Биго­со­во. 18 июня 1944 года в эти места при­шли наши вой­ска. Мы вышли. После мамой силь­но заин­те­ре­со­ва­лось КГБ. Един­ствен­ная еврей­ка, кото­рая оста­лась живой в этом рай­о­не. Кро­ме того, она рабо­та­ла у нем­цев. Маму вызы­ва­ли на допро­сы. Но пар­ти­за­ны дали все доку­мен­ты, под­твер­жда­ю­щие, что мама была сво­им раз­вед­чи­ком».

Кочеровы-Финкенфельд вер­ну­лись в Моск­ву в кон­це 1944 года. Уже здесь до них дош­ло пись­мо от неко­го Про­ко­па Вой­то­ви­ча, кото­рый утвер­ждал, что в нача­ле нояб­ря 1941 года в его дом в дерев­не Кон­чи­цы, неда­ле­ко от Пин­ска, зашли под вечер трое рус­ских воен­ных, бежав­шие из лаге­ря. «Один из этих воен­ных был мой муж, он оста­вил в семье адрес сво­ей мамы — в горо­де Его­рьев­ске. Ушли они на юно-восток, вско­ре после ухо­да в той сто­ро­не нача­лась пере­стрел­ка. Это все, что я знаю о сво­ем муже», — закан­чи­ва­ет исто­рию сво­е­го днев­ни­ка Фин­кен­фельд.

Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

Шесть лет назад, в сен­тяб­ре 2006 года Рим­мы Фин­кен­фельд не ста­ло. Неболь­шую кни­гу «Каж­дый день мог стать послед­ним» сын Ана­то­лий под­го­то­вил и опуб­ли­ко­вал по ее днев­ни­ку. В тот же год он подал доку­мен­ты в иеру­са­лим­ский мемо­ри­аль­ный ком­плекс ката­стро­фы Холо­ко­ста — Яд-ва-Шем на при­зна­ние Анны и Яна Гута­ков­ских «Пра­вед­ни­ка­ми мира». В 2007 году он полу­чил пись­мо, в кото­ром сооб­ща­лось, что зва­ние и при­сво­е­но «за спа­се­ние еврей­ки Коче­ро­вой Рим­мы с сыном».

«Это исто­рия о том, как мы выиг­ра­ли вой­ну не толь­ко сила­ми наших сол­дат, но и сила­ми жен­щин, кото­рые боро­лись с захват­чи­ка­ми и смо­гли выне­сти на сво­их пле­чах все это, — в заклю­че­нии гово­рит Коче­ров. — Мы с мамой спас­лись за счет того, что люди помо­га­ли нам. Гово­рят, что рус­ские такие, сякие — ниче­го подоб­но­го. В боль­шин­стве сво­ем — очень доб­рые люди.

Фото: АиФ / Кри­сти­на Фар­бе­ро­ва

Я рас­ска­зы­вал о сво­ей исто­рии сту­ден­там. Они вни­ма­тель­но выслу­ша­ли меня, затем повисла тиши­на и раз­дал­ся вопрос: Ана­то­лий Васи­лье­вич, а вот сей­час вы себя чув­ству­е­те евре­ем или рус­ским? Я отве­тил, что если я вижу, что неспра­вед­ли­во оби­жа­ют еврея — я еврей. Если рус­ско­го — я рус­ский. Ара­ба — зна­чит, я араб. Нор­маль­ный чело­век будет реа­ги­ро­вать толь­ко так».

АиФ.ру
Мате­ри­ал был впер­вые опуб­ли­ко­ван 27/01/2013

Post to Twitter